Однажды совсем еще молодой Франциск, пока еще даже не Франциск (то будет потом), а Джованни, сын богатого ассизского гражданина, члена гильдии торговцев тканями Пьетро Бернардоне, торговал на городском базаре тканями. Вот уже почти поладили с неким богатым покупателем, приглядевшим у юноши Джованни штуку бархата и кое-что из тонкого шитья, как подошел к нему нищий и довольно бесцеремонно стал просить милостыню, вмешавшись, таким образом, в уже едва ли не состоявшуюся сделку. Джованни раздражился, утратив на какое-то время природный такт и врожденную свою вежливость. Завершив каким-то образом сделку со своим покупателем, Джованни увидел, что нищий ушел. Тут-то и случилось - по обычным человеческим меркам - нечто невероятное. Франциск, оставив без присмотра отцовские бархат и шитье, перемахивает через прилавок, пролетает через весь базар, ввинчиваясь в пеструю рыночную толпу, проходит ее насквозь, стрелой проносится по лабиринту узких улочек, не запутавшись ни в одной, чудом натыкается-таки на своего нищего, отвалив опешившему побирушке кучу денег... Выпрямившись, Франциск поклялся перед Богом никогда не отказывать в помощи бедному.

Так началась - в деле началась - эта великая, а по нормальным прикидкам - просто-таки безрассудная жизнь купеческого сынка Джованни Бернардоне как жизнь Франциска из умбрийского городка Ассизи.

История вторая

Ассизи вступил в войну с Перуджей. Среди защитников своего города был и наш Франциск, в отряде всадников. В одной из стычек молодой воин попадает в плен. Возможно, не обошлось без измены. Во всяком случае, с одним из попавших в плен товарищи перестали общаться. Все, но только не Франциск: он продолжает весело и легко разговаривать и с этим - кто, по общему мнению, трус, а может быть, даже и изменник. Так же просто и вежливо - ни холодно, ни сострадающе. Как и прежде, как ни в чем не бывало. По щедрости сердца - вопреки всем и всяческим мирским, общественно-моральным запретам, как будто их не было и в помине, и, может быть, вовсе не зная (во всяком случае, не думая о том), что поступает по Божескому закону любви. Но тут уже начинается истолкование, а здесь оно не нужно. Добавлю к этому, что Франциск в этот час своей жизни оставлять армию не собирался и в монастырь еще не хотел.

Еще один - третий - рассказ из жизни

Вновь родной дом Франческо из Ассизи (пусть пока его имя будет звучать по-итальянски). В предрассветный сон юноши вплыло видение: крестовое воинство во всех ритуально-значимых подробностях. Сон-клич. Проснулся и - на коня: "Я вернусь великим героем". И вот второе видение на краю тяжелого походного сна: "Ты не понял первого видения. Вернись домой - в Ассизи", - услышал он голос, озвучивший этот походный тяжелый сон. И вернулся. Под смех и улюлюканье тех, кто мог счесть (а может быть, и счел) его за труса. Но что ему до всего этого, если сны у Франческо могли быть только вещие. Какими же еще?

Четвертое приключение,
завершившее начало жизни Франциска как жизни Франческо. Что же было?

Он ехал по полю. Вдруг навстречу ему - некто. Этот некто - уже совершенно точно увидел Франческо (пусть совсем еще немного он побудет им) - был прокаженный: "белый в солнечном свете страх". Душа всадника захолонула. Но лишь на мгновение. Соскочив с коня, стремглав к прокаженному, крепко обнял его. Отдав ему всё, что у него было, - все, какие у него были, деньги, - поехал дальше. Немного погодя оглянулся - дорога была вновь безлюдна. Начало начато. Что за сим?

А после того, как началось Францисково начало, было такое

Свидетельствуют: когда Франциск молился перед распятием, ему был голос: "Франциск, разве ты не понял? Мой дом разваливается. Иди, почини его". И он пошел. Чинить этот дом. А домом этим была церковь св. Дамиана. Но сначала продал своего коня, а потом несколько штук шелка из лавки Пьетро, своего отца, начертав, перед тем как продать, на каждой штуке по кресту в знак того, для чего украл.

Дар тому, кто прост. Из фресок Верхней церкви Сан Франческо в Ассизи. Между 1296 и 1300 годами.

Отец пришел в бешенство, посадил сынка-вора под замок, в погреб. Отец вдобавок к этому еще пожаловался мирским властям, коих Франциск послал куда следует. Видя такое дело, отец пожаловался еще и епископу. Епископ вызвал на суд сына и отца, правильно сказав, что хорошие дела с помощью дурных средств не делаются. На сие Франциск ответил: "Я звал отцом Пьетро Бернардоне, теперь я слуга господень. Я верну тому, кого я звал отцом, деньги". Снявши одежду и оставшись в одной власянице, Франциск поверх узелка с одеждою положил деньги. Епископ благословил молодого человека. Франциск ушел в зимний лес. Мерзлая земля студила его босые ноги, а голые сучья били его по лицу и царапали тело. Шел и... пел свою птичью песенку, и пел ее по-провансальски. Почему по-провансальски - бог весть.

А что же та церковь, из-за которой случилось все это? Франциск-таки начал ее строить-чинить, но прежде стал выпрашивать для этого дела камни, как выпрашивают хлеб, когда хотят есть. А камни - на себе. А церковь - своими руками. И все сам, сам. Потом починил еще одну - церковь Марии Ангельской в Порциункуле, а несколько позже - и церковь св. Петра. Всего было этих церквей три. В церкви Дамиана, много позже, Франциск учредит женский монашеский орден Кларисс (по имени святой Клары). А в церкви Марии Ангельской соберутся первые меньшие братья - два первых его друга и он сам, к которым потом присоединятся и другие: францисканцы...

Так закончилось это начало. Началась подлинная жизнь Франциска: жизнь как Божие дело; как великое подражание жизни Христа - воплощенного Слова. История № 5 исчерпана, зато оказалась чреватою всеми последующими историями этой внезапной жизни-жеста, в том числе и смерти этой жизни.

Шестой рассказ

Вот и живут себе три дружка в хижинке, которую себе же и построили, неподалеку от убежища прокаженных. Едят, что Бог пошлет - что подадут, и одеваются в лохмотья и рубища. Кушак все трое отбросили, а подпоясались веревкою. (Первым это сделал Франциск. Это "вервие простое" станет лет десять спустя эмблематическим знаком пяти тысяч братьев-францисканцев.) Так вот и живут себе. Но прежде - гадание на Евангелии. Франциск, начертав на книге крест, трижды и наугад открыл ее. Выпало три текста: первый - о богатом молодом человеке, верблюде и игольном ушке; второй - памятка ученикам не брать с собой ни денег в поясы (для того и веревка вместо кушака), ни сумы на дорогу, ни сменной одежды, ни посоха; а третий текст был о том, что тот, кто хочет следовать Христу, должен отвергнуть себя и нести свой крест.

Как выпало, так и поступили. Бернард из Квинтавалле, богатый и почетный гражданин, роздал все, что имел (а раздавать было что). Второй, Пьетро, был настоятелем тамошней церкви. Так вот, этот Пьетро тоже поступился своей духовной карьерой. (Про Франциска мы уже знаем.) И все это ради хижины, пристанища прокаженных невдалеке.

Рассказ седьмой

Епископ города Ассизи очень горевал насчет того, что у меньших братьев из Порциункула было, по его мнению, все плохо: ни денег, ни человеческой пищи, ни крыши над головой - ничего у них не было. Франциск так отвечал сердобольному епископу: "Если бы у нас было имущество, нам бы понадобились законы и оружие, чтоб его защищать". И продолжал: "Человек может идти куда угодно, к любым людям, даже самым плохим, пока им не за что его зацепить. Но если у него будут связи и потребности обычных людей, он станет таким же, как они".

(Закон Божеский и законы человеческие живут в непересекающихся плоскостях. Порознь живут. Но в то же время обычный человек не только что не противостоит Франциску - Франциск ему друг и брат, но только брат неимущий, безоружный его брат.) "Как будто по миру, иду по миру ...".

Проповедь св. Франциска перед папой. Из фресок Верхней церкви Сан Франческо в Ассизи.

Говорят, что было как-то раз вот что. Один молодой францисканец очень все мучился и переживал: а как же и в самом деле относится к нему (да и к другим, может быть, тоже) его учитель возлюбленный Франциск. Франциск почувствовал про это - что там на душе у братца этого молодого, хоть и молчал о том этот братец, как лещ; подошел и сказал: "Не береди себе душу, я тебя очень люблю, может быть, - больше всех. Ты сам знаешь, что ты достиг моей дружбы. Всегда ко мне приходи, когда захочешь, научись дружбе, и ты научишься вере".

Бонавентура уверяет: папа Иннокентий III (тот самый, который послал Франциска к свиньям, и Франциск пошел ...), - так вот, этот папа как-то прохаживался на террасе своего дворца в Латеране и, прохаживаясь, вдруг увидел маленького человека, которого посчитал пастухом. Не стал он разговаривать с пастухом, потому что был, конечно же, полн великих дум. А ночью ему во сне приснилось вот что: старинный храм в Латеране так накренился, что вот-вот уже рухнет, купола и башенки качаются, будто земля ходуном ходит. Но тут папа заметил, что храм этот качающийся, подпирая, держит тот нищий пастух, разговором с которым пренебрег латеранский первосвященник. Этим пастухом был Франциск.

Кардинал Джованни ди Сан Пауло вошел к папе Иннокентию III с предложением признать новое движение, вдохновленное Госпожой Бедностью: "Может быть, их жизнь сурова, но, в конце концов, это именно та жизнь, к которой призывает Евангелие. Идите на компромиссы, когда мудрость или человечность требует их от нас, но не говорите, что люди вообще не могут жить по-евангельски". Умный папа орден признал.

А что там было у нашего Франциска с Кларой? На этот счет есть своя история (по нашему счету она, кажется, девятая). Это история о том, как Франциск подвигнул женщин-францисканок создать свой орден. Франциск прекрасно подружился с одной девушкой из благородной семьи, своею землячкой. Ей было от роду семнадцать лет и звали ее Кларой. Франциск помог этой Кларе, преисполненной религиозного пыла, бежать из дому. (Как, впрочем, и сам, хотя и не в точности таким образом, некогда оставил отцовский дом.) Она бежала через дыру в стене сквозь ночной лес (как в свое время ее учитель Франциск), а там на опушке, ровно в полночь, ее уже встречали с факелами. Почти Джульетта. Точнее: почти Элоиза. Только возлюбленный - Бог.

Дружба Франциска с Кларой длилась и дальше. Вот они, Франциск с Кларою, под сенью Марии Ангельской, преломляют хлеб и говорят о Боге. И оранжевое сияние тихо одело эту замечательную пару, ничего не знающую про то, что сияют. А взволнованные ассизцы решили, что горят их хижины и деревья, и стремглав побежали сбивать пламя. Но пламя было тихим, нежарким. Оно было оранжевым ореолом - чистым цветом, взыгравшим и взвеселившимся над головами наших влюбленных ... в Бога.

(Пропущу рассказы о том, как ходил Франциск в Испанию обращать мавров; о том, как добрался до Дамиаты и поговорил-таки с султаном, попросив его - ни больше, ни меньше - отречься от Магомета. Просьбу Франциска султан не уважил, зато, как уверяют, кажется, успел полюбить Франциска, отпустив его с миром. А Раймонда Луллия, хоть и тоже францисканца, в сходных обстоятельствах, лет сто спустя, побили, и как следует.)

Когда францисканцы, уже достаточно окрепшие (история десятая), выстроили в Болонье великолепное здание, дабы представлять в нем свой орден, Франциск, весь в лохмотьях, только что вернувшийся из своего самочинного крестового похода, гневно (может быть, раз в жизни) спросил: "С каких это пор оскорбляют Госпожу Бедность?" И глянул на сию архитектурную роскошь, как будто на Вавилонскую башню.

Жизнь близка к завершению

Но перед тем, как ей завершиться, случилось - и даже не свершилось, а стряслось - такое. Дворянин Орландо ди Кьюзи, владевший немалыми землями в Тоскане, подарил Франциску, этому почти что "ангелу господню", не что-нибудь такое, а... гору. Франциск, хоть и условно, принял этот необыкновенный подарок. (Ведь не деньги же!) Это была апеннинская гора Альверно, на которой и поселился наш новый хозяин горы, и поселился один. Однажды и вдруг, перед собою, в небе, увидел Франциск нечто крылатое и живое, наподобие Серафима, - распростертое крестом. То ли распятым было это существо, то ли держало огромных размеров крест, а то ли просто раскинулось по небу крестом. А может быть, это был распятый Иисус Христос. Говорили и такое.

"... Вздымал, как ангел, два крыла Крестообразно" (Пастернак).
(Бонавентура уверяет, что это было знамение Франциску о его духовном - не телесном, хоть и чаемом - распятии.)

Душа Франциска захолонула от жалости и скорби, а тело забилось в агонии. Когда же видение истаяло и проступила небывалая синева небес, словно процеженная сквозь низошедшую на расщелины Апеннин святейшую тишину, Франциск, очнувшись, увидел следы гвоздей на ладонях. "И до сих пор во мне следы гвоздей" (Евтушенко). А на вершине горы Альверно навсегда осталось "темное облако, окруженное каемкой славы".

Так передают этот рассказ люди. Чудо, вполне в духе этой замечательной жизни.

А теперь последняя история, потому что она, действительно завершает
эту замечательную жизнь

Франциск спустился с горы. Исхудавший, больной, отчаявшийся в собственном деле - неосуществленной социальной утопии (францисканский орден к тому времени уже был разъедаем практическими и политическими устремлениями многих его членов). Франциск стал слепнуть, а со слепотою ушли в безвидную черноту все краски земли и неба. А Франциск их так любил: многоцветие мира было его жизнью.

Видение престолов. Из фресок Верхней церкви Сан Франческо в Ассизи.

Ему посоветовали прижечь слепнувшие глаза докрасна раскаленным железом. (Вот они - чаемые муки!) Когда вынули из печки кочергу, он, вежливо поклонившись, сказал: "Брат мой Огонь, Бог создал тебя прекрасным и сильным, и полезным. Пожалуйста, будь милостив ко мне". (Брат Огонь... тот самый, кто был ярчайшим веселым цветком в саду Бога. А теперь вот огонь пыточный и названный как старый друг.) Последний жизненный жест Божьего жонглера ... А еще он сказал, теперь уже всем: "Никогда, никогда не предавайте этих мест! Куда бы вы ни шли, где бы ни бродили, возвращайтесь домой, здесь истинный дом Божий!"

Вот его дом, и вот он лежит на жестком своем ложе, и братья вокруг него. Он попрощался с самыми старыми и близкими своими друзьями и попросил положить его на пол. И вот лежит уже на полу в той самой власянице, в которой тогда еще - помните? - ушел от отца в пронизанный ветром голый и зимний лес (из пятой истории).

Честертон говорит: "... Хвала и слава вздымались к небу из нищеты, из ничего. Он лежал там, и его слепые глаза видели того, кто был ему образцом и примером. Мы можем твердо верить, что в последнем, непостижимом одиночестве он видел лицом к лицу само воплощенное слово..."

Франциск умер вечером. И в этот миг всполошились птицы, огласив и смешав вечерние небеса: птицы почувствовали, что их старинный заступник и друг больше не дышит.

Вот и вся жизнь в решающих ее выбросах-жестах. Жизнь, которая сыграна не только перед своим веком, но и перед всеми, какие только еще будут, веками.